Сухой закон в США

Пьющая республика

Чтобы понять, почему запрет вообще стал возможен, нужно представить масштаб проблемы, с которой он боролся.

В первой трети XIX века американцы пили столько, сколько не пили ни до, ни после. Расчеты показывают потребление порядка семи галлонов чистого спирта на человека в год - примерно втрое больше нынешнего. Причина была экономической: кукуруза в избытке производилась на западных землях, перевозить ее было дорого, а перегнанная в виски она стоила дешевле пива, чая и кофе и не портилась. Виски пили за завтраком, наливали работникам в поле, выдавали солдатам, лечили им детей.

Салун - питейное заведение, обычно принадлежавшее пивоваренной компании, - был центром жизни рабочих кварталов. Там обналичивали чеки, искали работу, получали почту, собирались профсоюзы. И там же оседало жалованье, приносимое в семью; для женщины, не имевшей ни права голоса, ни собственности, ни возможности развестись на приемлемых условиях, пьющий муж означал катастрофу без выхода.

Кто боролся

Движение за трезвость началось в 1820-е годы в протестантских общинах Новой Англии и прошло несколько стадий: сначала призывали к умеренности, потом к добровольному отказу, затем к законодательному запрету. В 1851 году штат Мэн ввел запрет у себя первым, к середине десятилетия его примеру последовали еще с десяток штатов.

К концу века сложились две организации, определившие исход.

Женский христианский союз трезвости, основанный в 1874 году и возглавленный Фрэнсис Уиллард, соединил борьбу с алкоголем с требованием избирательного права для женщин. Логика была прямой: пока у женщин нет голоса, законодатели будут защищать интересы пивоваров. Союз стал крупнейшей женской организацией страны.

Антисалунная лига, созданная в 1893 году, изобрела то, что позже назовут политикой давления по одному вопросу. Ее фактический руководитель Уэйн Уилер не интересовался ничем, кроме алкоголя: лига поддерживала на выборах любого кандидата, обещавшего голосовать за запрет, независимо от партии и остальных его взглядов, и обрушивалась на всякого, кто этого не обещал. Небольшая, но дисциплинированная организация оказалась способна решать исход выборов в округах с расколотым электоратом, и политики это поняли.

К движению примыкали и другие силы. Прогрессисты видели в запрете меру общественного здоровья и эффективности. Промышленники - способ получить трезвого рабочего у станка. Протестантские церкви Юга и Среднего Запада - моральный долг.

Была и сторона, о которой говорили меньше. Салун ассоциировался с иммигрантами - немецкими пивоварами, ирландскими и итальянскими кабатчиками - и с городскими политическими машинами, опиравшимися на их кварталы. Для сельской, протестантской, англосаксонской Америки запрет был способом установить свои правила в чужом городе. Ку-клукс-клан, переживавший в 1920-е годы расцвет, был одним из самых деятельных сторонников соблюдения сухого закона.

Война

Решающий толчок дала мировая война.

Во-первых, зерно понадобилось для фронта, и в 1917 году перегонка спирта из пищевого сырья была запрещена как расточительство. Во-вторых, крупнейшие пивоваренные компании страны носили немецкие имена - Пабст, Буш, Шлиц, - и антигерманская кампания ударила по ним напрямую: пиво объявлялось напитком врага. В ноябре 1918 года ввели временный военный запрет, действовавший уже после перемирия.

Восемнадцатая поправка прошла Конгресс в декабре 1917 года и была ратифицирована штатами 16 января 1919 года - за нее высказались сорок шесть из сорока восьми. Срок вступления в силу назначили через год.

Закон Волстеда

Поправка запрещала «опьяняющие напитки», не определяя, что это такое. Определение дал Закон о национальном запрете, принятый в октябре 1919 года и известный по имени внесшего его конгрессмена Эндрю Волстеда, хотя текст в основном готовил Уилер. Вильсон наложил вето, Конгресс его преодолел в тот же день.

Закон установил границу в половину процента алкоголя. Это стало неожиданностью для многих: значительная часть сторонников запрета полагала, что речь идет о крепких напитках, а пиво и вино останутся. Полпроцента означало запрет всего.

Существенная деталь: запрещались производство, продажа, перевозка и ввоз. Владение и употребление - нет. Тот, кто успел до 17 января 1920 года закупить спиртное и хранить его дома, мог пить законно сколько угодно. Состоятельные американцы так и поступили, заполнив подвалы; клубы закупали запасы на годы вперед.

Оставались и исключения: вино для церковных нужд, спиртное по рецепту врача, домашнее изготовление сидра и фруктовых напитков для собственного потребления.

Как обходили

Практика показала, что каждая из лазеек и каждая из запретительных мер порождает собственную индустрию.

Рецепты. Виски считалось лекарством, и врачи выписывали его на законных основаниях. Число выданных рецептов исчислялось миллионами в год; аптечная сеть, торговавшая по ним, выросла за эти годы многократно.

Церковное вино. Потребление ритуального вина после введения запрета внезапно возросло в разы, причем количество прихожан не увеличивалось.

Виноградные брикеты. Калифорнийские виноградари стали продавать концентрат сока в виде прессованных брикетов с подробным предупреждением на упаковке: ни в коем случае не растворять в воде и не держать в темном месте столько-то дней, иначе получится вино. Площадь виноградников за годы запрета выросла.

Контрабанда. Спиртное шло из Канады, с Кубы, с Багамских островов, с французского Сен-Пьера у берегов Ньюфаундленда. Суда становились на якорь за пределами территориальных вод - эта линия у побережья получила название ромового ряда - и разгружались на быстроходные катера. По оценкам того времени, значительная часть всего алкоголя, попадавшего в страну, проходила через узкую реку Детройт на границе с Канадой; контрабанда стала второй по величине отраслью города после автомобильной.

Самогон. В сельской местности, особенно в Аппалачах, перегонка приобрела массовый характер. Гонщики, возившие продукт на форсированных автомобилях, уходя от полиции, создали традицию, из которой впоследствии выросли автомобильные гонки на овальных треках.

Технический спирт. Промышленный спирт производился легально и переделывался обратно в питьевой химиками черного рынка.

Спикизи

Салун исчез, и его место заняло подпольное заведение - спикизи, куда входили по паролю или через неприметную дверь. Только в Нью-Йорке их число оценивалось от двадцати до нескольких десятков тысяч; полиция знала о них и получала за молчание.

Побочные следствия оказались долговечнее самого запрета.

Салун был мужским местом; в подпольный бар женщины ходили наравне с мужчинами, и публичное женское питье стало нормой именно в 1920-е годы. Качество контрабандного и самодельного спиртного было скверным, и его начали маскировать соками, сиропами и льдом - отсюда расцвет коктейльной культуры. Пиво, громоздкое при перевозке, уступило крепким напиткам: на единицу объема выгоднее было везти виски, и структура потребления сместилась в сторону крепкого.

Наконец, подпольные заведения стали площадками для джаза, и во многом благодаря им новая музыка разошлась по стране.

Отравленный спирт

Самый мрачный эпизод связан с попыткой государства перекрыть канал технического спирта.

Чтобы промышленный спирт не пили, его денатурировали - добавляли вещества с отвратительным вкусом. Химики черного рынка научились их удалять. Тогда, начиная с середины 1920-х годов, федеральные власти ужесточили рецептуру денатурации, включив в нее метиловый спирт - сильный яд, вызывающий слепоту и смерть.

Расчет состоял в том, что угроза отравления отпугнет потребителей. Отпугнула она не всех: очистка была неполной, и люди продолжали пить. Оценки числа умерших от отравления таким спиртом за годы запрета доходят до десяти тысяч человек.

Политика вызвала публичный скандал; критики называли ее государственным убийством собственных граждан. Защитники отвечали, что предупреждения были сделаны и что нарушители закона сами выбрали свою судьбу.

Организованная преступность

Главное непредвиденное следствие состояло в том, что запрет передал огромный рынок в руки тех, кто не считается с законом по роду занятий.

До 1920 года американские преступные группы были локальными: районные банды, вымогательство, азартные игры, проституция. Алкогольный рынок оценивался в миллиарды долларов, требовал транспорта, складов, охраны, оптовых закупок за границей и, главное, систематического подкупа полиции, прокуроров, судей и политиков. Это превратило банды в предприятия с оборотом, структурой и национальными связями.

Чикаго дал самый известный пример. Джонни Торрио, а затем Аль Капоне выстроили организацию, чьи доходы оценивались в десятки миллионов долларов в год. Конкуренция решалась стрельбой: за годы запрета в городе произошли сотни убийств на почве дележа рынка. 14 февраля 1929 года в гараже на Норт-Кларк-стрит были расстреляны семеро членов соперничающей группы - событие, известное как бойня в День святого Валентина, вызвало общенациональный шок.

В Нью-Йорке складывалась более сложная система: финансист Арнольд Ротстайн, затем Лаки Лучано, Мейер Лански и другие, договорившиеся в конце 1920-х о разделе сфер и создании общенациональной структуры вместо непрерывной войны.

Показательно, как закончилось дело Капоне: осудить его за убийства или торговлю спиртным не удалось, и в 1931 году он получил одиннадцать лет за неуплату налогов с нелегальных доходов.

Соблюдением закона занималось федеральное бюро численностью около двух тысяч человек на всю страну, при жалованье, несопоставимом с предлагаемыми взятками. Коррупция среди агентов была массовой; за годы запрета из бюро уволили за нарушения около тысячи сотрудников.

Агенты и суды

Отдельного разговора заслуживает то, как государство пыталось закон исполнять.

Федеральное бюро запрета подчинялось министерству финансов, и должности в нем поначалу не подпадали под правила гражданской службы - их раздавали по партийной рекомендации. Жалованье составляло меньше двух тысяч долларов в год, то есть меньше, чем платил водителю грузовика любой бутлегер. Результат был предсказуем: за тринадцать лет из бюро уволили за нарушения около тысячи человек, и это только те, кого поймали.

Существовали и исключения, ставшие легендой. Нью-йоркские агенты Иззи Эйнштейн и Мо Смит, коренастые и совсем не похожие на сыщиков, брали заведения переодеванием: появлялись под видом могильщиков, скрипачей, торговцев рыбой, ветеранов, иногда просто заходили и просили выпить, говоря, что они агенты, - им не верили. На двоих они произвели несколько тысяч арестов, попали во все газеты и в 1925 году были уволены: начальство сочло, что подчиненные привлекают к себе больше внимания, чем ведомство.

Гораздо серьезнее была перегрузка судебной системы. Дела о нарушении сухого закона захлестнули федеральные суды: в некоторых округах они составляли большинство рассматриваемых. Разбирать их по правилам было невозможно физически, и практика пошла по пути сделок о признании вины - обвиняемый признавался в обмен на штраф, дело закрывалось за минуты. Именно в эти годы такая процедура, прежде редкая, стала повседневной нормой американского правосудия и остается ею до сих пор.

Тюрьмы переполнились. Федеральная тюремная система, рассчитанная на несколько тысяч человек, к концу 1920-х годов держала втрое больше; пришлось срочно строить новые учреждения и в 1930 году создавать отдельное федеральное бюро тюрем.

Присяжные же нередко отказывались осуждать. В городских округах оправдательные приговоры по алкогольным делам выносились сплошь и рядом - присяжные сами нарушали этот закон и не видели причин наказывать за него других. Это явление, известное как отказ присяжных применять закон, было одним из самых красноречивых свидетельств того, что запрет утратил поддержку.

Сколько пили на самом деле

Вопреки распространенному представлению, запрет не был полностью безрезультатным.

В первые годы потребление алкоголя упало резко - по расчетам, примерно до трети довоенного уровня. Снизились смертность от цирроза печени, число задержаний за пьянство, количество поступлений в больницы с алкогольными психозами.

К концу 1920-х потребление отыграло значительную часть падения, поднявшись примерно до двух третей прежнего уровня, но довоенных показателей не достигло. Более того, после отмены запрета потребление росло медленно и вернулось к уровню 1910-х годов только к 1970-м.

Иначе говоря, с точки зрения общественного здоровья мера дала результат. Цена этого результата оказалась такой, что его перестали считать оправданным.

Кто выступил против

Оппозиция запрету сложилась не сразу и была поначалу непрезентабельной: ее легко было изображать делом пьяниц и иммигрантов.

Положение изменили две организации.

Ассоциация против Восемнадцатой поправки, созданная еще в 1918 году, получила поддержку крупных промышленников - в частности семьи Дюпонов. Их мотив был не только идейным: отмена запрета вернула бы акцизы на алкоголь, а значит, позволила бы снизить подоходный налог.

Решающую роль сыграла Женская организация за реформу национального запрета, основанная в 1929 году Полин Сэбин, светской дамой и республиканкой, прежде поддерживавшей сухой закон. Ее аргумент бил в самое чувствительное место: запрет вводили ради защиты семьи и детей, а получили подпольные бары, куда ходят те же дети, и поколение, для которого нарушение закона - обычное дело. За несколько лет организация собрала более миллиона участниц и лишила трезвенников монополии на женский голос.

Депрессия и отмена

Экономический кризис перевернул финансовую логику.

До 1913 года акцизы на спиртное давали значительную часть федеральных доходов, и запрет стал возможен только после введения подоходного налога. В условиях депрессии доходы от подоходного налога рухнули, бюджет требовал денег на пособия, а пивоварение и виноделие обещали рабочие места. Аргумент о возвращении утраченных поступлений стал решающим.

Демократическая партия вышла на выборы 1932 года с требованием отмены. Рузвельт победил, и уже в марте 1933 года был принят закон, разрешавший пиво крепостью до 3,2 процента; он вступил в силу 7 апреля, и этот день в пивоваренной отрасли отмечают до сих пор.

Двадцать первая поправка, отменявшая Восемнадцатую, была предложена в феврале 1933 года и ратифицирована 5 декабря. Особенность процедуры: ратификация проводилась не законодательными собраниями штатов, где позиции сторонников запрета оставались сильными, а специально избранными конвентами - единственный такой случай в американской истории.

Итоги

Запрет остается единственной поправкой к американской Конституции, ограничившей права граждан, и единственной, отмененной другой поправкой.

Прямое наследие сохранилось в устройстве алкогольного рынка: регулирование отдано штатам, отсюда разнобой в правилах торговли, а в ряде округов Юга сухой закон местного значения действовал десятилетиями и кое-где сохраняется.

Организованная преступность, выросшая на спиртном, никуда не делась - она перешла на азартные игры, наркотики и контроль над профсоюзами, располагая уже капиталами, структурой и связями во власти. Федеральные правоохранительные органы, в свою очередь, выросли и окрепли в борьбе с ней.

Самым долговечным оказалось влияние на общественную дискуссию. Всякий раз, когда обсуждается запрет чего бы то ни было - наркотиков, оружия, азартных игр, - в качестве аргумента приводится опыт 1920-х годов, причем обеими сторонами: противники запретов ссылаются на черный рынок и преступность, сторонники - на реальное снижение потребления.